Сельский дом 4 спальни, 112 м²

Монтекатини-Валь-ди-Чечина, Пиза (провинция)

Клянусь хлебом, который ем: я не хотел этого делать. Но когда хозяин говорит: «Так надо», ты опускаешь голову и толкаешь телегу, не спрашивая почему.
В ту ночь была полная луна, и статуя Спасителя казалась самой тяжёлой вещью на свете. Мы взяли её из оратория соседней деревни, потому что хозяин говорил, что она принесёт нам удачу для урожая.
Я вёз статую на телеге вместе с Нанни, другим батраком.
Мы добрались до дома на рассвете. Хозяин освободил место в одном из складских помещений на первом этаже, отодвинул мешки с зерном и приказал нам поставить её туда. Два склада были большими и глубокими, с толстыми стенами, как человеческие руки, и полом, истёртым шагами многих поколений. Хозяин говорил, что однажды эти помещения станут домами для его детей, но тогда они служили лишь для того, чтобы хранить плоды тяжёлого труда.
Семья хозяина жила на втором этаже. Я спал в маленькой комнате рядом со складом, и по ночам слышал, как скрипит дерево. А может быть, это двигалась статуя. Не знаю.
Прошло три дня.
В первый день хозяин спустился посмотреть на статую и обнаружил, что она повернута к окну. Мы поставили её спиной к стене, а теперь она смотрела наружу, в сторону долины.
На второй день мы нашли её на полу. Она не упала; казалось, будто она села, согнув ноги и опустив голову.
На третий день статуя исчезла.
Хозяин кричал, ругался, обвинял нас в том, что мы её продали. Он обыскал весь дом: оба склада на первом этаже, погреб, вырубленный в скале, где он хранил вино и масло, сарай, где стояли телега и мулы. Ничего.
Тогда старший батрак, мудрый человек, сказал: «Хозяин, она вернулась туда, где была. Статуи Спасителя не крадут. Их принимают.»
Я больше никогда в жизни не прикасался ни к одной статуе.
Но тот сельский дом, те стены, которые три дня хранили чудо, я до сих пор помню ясно. На втором этаже кухня была сердцем дома, с вечно горящим огнём и запахом поднимающегося хлеба. Столовая была комнатой для праздников, где хозяин принимал соседей и где до поздней ночи рассказывали истории. Там было четыре спальни, большие и светлые, с окнами, выходившими на холмы Монтекатини, и кабинет с массивным ореховым письменным столом, за которым хозяин вёл счета и писал письма. Ванная комната, что тогда было роскошью, и кладовая, где хранились запасы на зиму. Из окон второго этажа были видны Металлоносные холмы, силуэт деревни и, в ясные дни, серебристый отблеск — это было море Чечины. Это был дом, созданный для того, чтобы смотреть, дышать, жить. Вокруг хозяйственные постройки рассказывали о повседневном труде: конюшня с её каменными кормушками, где мулы отдыхали после работы; длинный низкий сарай, где когда-то хранились орудия труда и обмолоченное зерно; и навес с крышей из потёртой черепицы, под которым мы складывали тюки сена, пахнувшие летом и потом.
Теперь я знаю, что эти два складских помещения на первом этаже могут стать двумя отдельными квартирами, убежищами для тех, кто любит покой. Погреб и гараж могут стать мастерскими или винными погребами для выдержки вина. А второй этаж всё ещё там, со своими четырьмя спальнями, кабинетом, кухней и столовой, ожидая семью, которая наполнит эти комнаты голосами и смехом. Земля вокруг — та самая, которую мы с Нанни копали, засаживали и собирали с неё урожай, та, что потела и плакала вместе с нами.
Я не знаю, правдива ли история о статуе.
Но я знаю, что если вы купите этот дом, то купите частицу той ночи и всех ночей, что были до и после неё. Вы купите запах зерна в складах, прохладу погреба, свет второго этажа над холмами. И если однажды ночью вы услышите лёгкий скрип деревянных балок, не тревожьтесь. Это всего лишь дом рассказывает свою историю тем, кто умеет слушать.